Венеция-2025 началась густой мужской исповедальностью и к финалу развернулась в сторону тихих, созерцательных историй — эффект задала не только программа, но и порядок ее показа. От «Помилования» Паоло Соррентино и автоисповеди Джорджа Клуни у Ноа Баумбака до черной сатиры Пака Чхан-ука и готического «Франкенштейна» Гильермо дель Торо — конкурс менял регистры, но выдерживал ритм. Разорвали шаблон женские взгляды: мюзикл-байопик Моны Фаствольд о свободе и религиозном экстазе, и медитация Ильдико Эньеди о дереве-свидетеле столетий. О том, как темы и расстановка премьер сформировали ощущение безмолвного и крушащего сезона, рассказывает кинокритик Дарья Тарасова.
Справедливо сравнивать международные кинофестивали с поездкой в летний лагерь. Приехав дружной критической гурьбой в Берлин, Канны, Венецию, в компании коллег на протяжении десяти дней погружаешься в коллективные ритуалы с кинопрофилем. Венеция в этом плане — самый летне-лагерный фестиваль: жесткий график предполагает зарядку (пешая прогулка до вапоретто, если на жилье на Лидо денег не хватило), утреннюю линейку (за кофе), кружки по интересам (с утра конкурсные, днем — внеконкурсные фильмы, если не подведет ранг бейджика — какая-нибудь добрая пресс-конференция посередине), тихий час (безуспешные попытки поработать в пресс-центре в компании клюющих носом коллег), массовые мероприятия вечером (километровая очередь на вапоретто, чтобы вернуться домой). Вожатые не следят, так что после комендантского часа можно делать что угодно — то есть пролистывать просмотровки или дописывать то, что не успелось днем. Смена в этом году в Венеции выдалась непростой — и дело не столько в программе, сколько в том, как ее распределили по дням. Если в начале после очередного сеанса то и дело можно было услышать фразу «Неужели мы только что посмотрели еще один фильм о мужской депрессии?», то к концу все чаще звучало «Почему этот фильм не поставили в начале или хотя бы в середине?».
Фильмом открытия и первым конкурсным стало «Помилование» Паоло Соррентино — в меру торжественный и при этом очень личный старт. В центре сюжета — собирательный образ президента Италии на закате политической карьеры, играет которого Тони Сервилло. Под занавес ему нужно принять несколько решений, от которых зависит не только судьба многих в стране, но и его собственное ментальное благополучие: подписывать ли закон об эвтаназии, даровать ли помилование двум осужденным и копаться ли в воспоминаниях о покойной жене, когда-то давно изменившей ему с неизвестным. Соррентино снова работает на стыке политического и интимного, и привычная для него барочная стилистика оборачивается камерным раздумьем о границах милости и памяти. Сервилло, ветеран национального кино и завсегдатай соррентиновских картин, доказывает, что без него кино бы вряд ли состоялось: актер ловко балансирует между трагическим и ироничным, одним присутствием задает тон сценам, тонко играет с мимикой. Неудивительно, что в итоге именно он увез с Лидо приз за лучшую мужскую роль: хотя «Помилование» часто и заходит на территорию патетики, эта тихая, почти исповедальная игра делает дженерик-образ политика удивительно живым.
Не собирательный, а вполне конкретный образ — самого себя — представил Джордж Клуни в ленте Ноа Баумбака «Джей Келли». На экране — знаменитый актер, для которого прежние роли и регалии начали оборачиваться бременем. Невеселая встреча с давним однокурсником заставляет Джея отправиться в Европу, а попутно он пытается разобраться с прошлым: воспоминаниями о старых друзьях, сложными отношениями с дочерьми и ощущением, что важнейшие решения в жизни были сделаны не им, а обстоятельствами. Снова исповедальная игра, но на сей раз с лоском рекламы Nespresso: Клуни одновременно дистанцируется от всех привычных амплуа и иронично в них растворяется. Мужчины тоже пускают слезу — тем более в приторном (respectfully) финале, где Клуни с экрана смотрит прямо в душу зрителю.
На смену слезам самокопания приходят слезы горькой борьбы с капитализмом. «Метод исключения» Пак Чхан-ука начинается почти как безобидная семейная комедия: герой Ли Бён-хона, сотрудник бумажной фабрики, жарит угрей на барбекю, радуется семейному счастью и гордо говорит: «У меня есть все». А потом его увольняют с прибыльной работы — новые владельцы предприятия, американцы, не видят смысла в таком большом штате. Потеря работы рушит не только его социальный статус, но и бьет под дых чувству собственного достоинства. А как вернуть работу? Правильно, устранить всех других претендентов на место. Опираясь на литературный первоисточник Дональда Уэстлейка, Пак снимает черную комедию о рынке труда, где «Нет другого выбора» (так дословно переводится название) — лозунг и менеджмента, и разбитого рабочего. Маскарад корпоративной лояльности заканчивается абсурдным и кровавым фарсом: мир, где даже убийство становится карьерной стратегией, — кривое зеркало капитализма, в котором судьбы людей стоят меньше себестоимости бумаги.
Мечта, которую Гильермо дель Торо вынашивал почти два десятилетия, наконец воплотилась — и это как будто самое логичное событие в его фильмографии (спасибо как раз-таки капитализму и, в частности, Netflix, у которого с режиссером контракт). Во «Франкенштейне» Мэри Шелли режиссер нашел не только идеальный материал для своей одержимости готикой, но и возможность вернуть литературному монстру то, что с веками было утеряно: уязвимость и трогательную чистоту. Внимание к деталям у мексиканского режиссера традиционно оборачивается щедрым пиром визуальной культуры: огромные ледяные поля Арктики, театральная мизансцена лаборатории, даже мертвые тела здесь не столько пугают, сколько завораживают. В его «Франкенштейне» Оскар Айзек играет Виктора — гениального ученого, одержимого сперва наукой, а после иллюзией всемогущества — именно гордыня делает его чудовищем. Монстр в лице Джейкоба Элорди — наоборот, открытый миру ребенок, невинная душа, которую презирают из-за отталкивающего внешнего вида. Получается перевернутая притча: истинный ужас рождается не из медицинских экспериментов с мертвечиной, а из человеческого эго. На стриминге смотреть махину Дель Торо будет тяжеловато, но ругать мексиканца за размах не хочется: экранизируя роман Шелли, он снимает и личную оду своим любимым чудовищам, которые тоже заслуживают тепла.
Президент Сервилло, ностальгирующий Клуни, безработный Ли, кровожадный Айзек — к этой галерее добавятся Дуэйн Джонсон в роли слезающего с иглы и малоуверенного в себе борца («Крушащая машина» Бенни Сэфди), Джуд Лоу в роли Владимира Путина («Кремлевский волшебник» Оливье Ассаяса), Джесси Племонс в образе конспиролога и садиста («Бугония» Йоргоса Лантимоса), Бенжамен Вуазен в роли отсутствующего Мерсо («Посторонний» Франсуа Озона). На то, чтобы ощутимо прервать цепочку лент о страдающих мужчинах, фестивалю потребовалось аж пять дней: почти в середине показали «Завещание Анны Ли» Моны Фаствольд, вместе с Брэйди Корбе, написавшей в прошлом году «Бруталиста».
Если «Бруталист» был (снова) о мужчине, построившем храм собственным амбициям, то «Завещание» — о женщине (в титульной роли — Аманда Сайфред), которая позволила себе в XVIII веке построить храм для самой себя. Формально — байопик, но на деле фильм все же уходит от сухой историчности, превращаясь в мюзикл о религиозном экстазе и эмансипации. Смерти детей, тюрьма, отказ подчиняться мужу — биография Ли складывается в череду невозможных для ее времени выборов. Фаствольд снимает это не как историческую драму, а как оду освобождению, где каждое песнопение и каждый хореографический этюд — еще один шаг к автономии. Небольшой бюджет в $10 млн. только добавляет дерзости: яркая театральность воссозданной эпохи, почти ритуальное переживание ее энергии. «Завещание» работает как коллективная молитва: зритель, сам того не замечая, втягивается в ритм и не может не вовлекаться в жизнь центрального персонажа.
На конец фестиваль приберег «Молчаливого друга» Ильдико Эньеди, где сюжет переплетает три временные линии вокруг одного героя — старого дерева гинкго, растущего на кампусе немецкого университета. В начале XX века именно к нему приходит первая студентка в истории вуза (Луна Ведлер), пытаясь найти силы противостоять академическому скепсису. В 1970-е молодой парень (Энзо Брумм) ухаживает за геранью однокурсницы и постепенно отдаляется от шумных вечеринок ради общения с растением — забираясь на крону гинкго, он иногда почитывает поэзию. В эпоху ковида нейробиолог (Тони Люн) остается в изоляции и, обычно исследуя реакции младенцев, вдруг переносит внимание на мир флоры. Дерево — связующее звено между персонажами из разных эпох, которое показывает, что преодолеть непонимание как между людьми, так и между миром человека и миром природы, возможно.
В этой же лирической тональности разворачивается и сюжет «Отца, матери, сестры, брата» — фильма, в котором Джим Джармуш возвращается к своему узнаваемому минимализму и абсурдному юмору, создавая меланхоличный семейный триптих из бытовых ситуаций. В первой новелле сын (Адам Драйвер) и дочь (Майим Биалик) едут в глушь на северо-востоке США, чтобы проверить, как поживает их отец-затворник (Том Уэйтс). Во второй части две сестры (Кейт Бланшетт и Вики Крипс) приезжают в дом матери (Шарлотта Рэмплинг) в Дублине на чай. Третья история — вокруг близнецов (Индия Мур и Лука Саббат), вернувшихся на квартиру не так давно погибших родителей. В каждом эпизоде эхом вторят друг к другу мелкие детали: совпадения в цветах одежды, нелепые повторяющиеся тосты, случайные пересечения со скейтерами, часы Rolex. Эта ритмическая повторяемость превращает отдельные новеллы в стройную конструкцию, где каждая вариация на тему семьи становится упражнением в стиле, знакомом по «Кофе и сигаретам» или «Ночи на Земле». Джармуш не ищет новых форм, а скорее наслаждается собственным почерком — и для зрителя это возвращение оказывается не откровением, но тихим подарком, который напоминает, почему его кино остается особенным.
Как это обычно бывает в лагере, финальная линейка оставила у участников чувство легкой растерянности. Жюри во главе с Александром Пэйном нужно было раздать грамоты так, чтобы никого не обидеть (задача заведомо невыполнимая), так что 82-я Мостра закончилась не скандалом и не восторгом, а каким-то тихим, компромиссным выдохом. «Отец, мать, сестра, брат» Джима Джармуша оказался самым безопасным и дружелюбным выбором для главной награды на фоне «Голоса Хинд Раджаб» Каутер Бен Ханьи — картины на основе жуткого реального кейса, одного из многих в войне в секторе Газа. Остальные призы будто бы распределили по принципу «чтобы никто не ушел без подарка». Вроде бы и понятно, почему, но все же обидно, что обделили и Пака, и Фаствольд, и Эньеди, и, допустим, Озона — за этим, видимо, придется ждать следующей смены.
