«Ночные уборщицы». Реж. Марк Карлин, Мэри Келли,
Джеймс Скотт, Хамфри Тревельян. 2021 

Как цензура и кинопроизводство десятилетиями уминали индивидуальность и зачем среде авторского кино вдруг понадобилась рефлексия коллективности? Размышляет Сергей Кулешов — киновед, кинокритик, главный редактор сайта «Искусство кино».

На прошлой неделе Даниил Бельцов опубликовал колонку «Вам, читатели» о нынешней волне бумажных журналов. Печатные издания он назвал упрямым способом «собирать время», который, заполняя осязаемые листы, в эпоху уязвимого интернета доказывает существование автора. Меня зацепило, что ключевой ценностью Бельцов объявил сохранность печатного журнала, то есть его физические свойства перед лицом вечности, а не какую-то особую роль в связях с зыбким настоящим. Но поиск читателя, по словам Даниила, становится вызовом для независимой печати — и в этом выводе можно было бы увидеть много романтики и перспектив на будущее, если бы не факт, что редакции выпускают и продают уже далеко не первый и не второй номер, организуют аншлаговые мероприятия, закрываются или меняют формат. Активность растет вокруг журналов как брендов: несмотря на небольшой тираж, они становятся заметными и модными, — но лично я, наблюдая за печатной нишей с интересом и сочувствием, по-прежнему не вижу разговоров о самих публикациях.

Местом встречи под эгидой журналов и издательств чаще служат офлайн-мероприятия: дискуссии, лекции, кинопоказы. По содержанию и формату такие события самодостаточны и в текстах на бумаге не нуждаются — об этом говорит и сам Даниил Бельцов, который без привязки к конкретному медиа развивает фестиваль «Беседы». Основное внимание к журналам привлекает их цифровой контент, потому что он на виду, доступен для репостов и беглого цитирования. Ситуация парадоксальная: сам печатный журнал претендует на статус медиа, но его видимый вклад в повестку даже на уровне тематически близких инфопузырей минимален.

Выпуск бумажного издания сегодня стал скорее художественным актом, жестом для укрепления бренда и сплочения комьюнити, но без общественного внимания к публикациям журнал служит пустым центром. С таким же успехом искусно оформленные страницы можно было бы заполнить не содержательными публикациями, а Lorem ipsum — бессмысленным текстом-«рыбой» для образцов верстки. Определять значимость бумажного журнала через сторонние форматы под тем же брендом было бы примерно так же странно, как если бы мы свели вклад «Афиши» в историю журналистики к фестивалю «Пикник Афиши» с той поправкой, что в редакциях малых медиа за разные форматы присутствия часто отвечают одни и те же люди.

Я не хочу обесценить труд авторов. На каждый выпуск уходит море усилий и средств, да и тексты для изданий, по моим наблюдениям, пишут умные люди, готовые говорить с тобой на языке приятеля из бара и убедительно жонглировать отсылками от Лакана до Macan’а. Но даже академики, пишущие для узкой профессиональной аудитории, обсуждают свои публикации на конференциях, по итогам которых еще и выпускают сборники тезисов и в этом смысле оказываются более медийны, чем авторы из лайфстайла. Казалось бы, аудитория аналоговых изданий состоит из максимально заряженных людей, которые готовы приложить усилия и сделать нечто большее, чем просто кликнуть по ссылке. Но в масштабах сообщества они голосуют рублем в кассе и лайками в цифре, а публичное внимание к печатному слову все равно сводят до уровня «не буду спрашивать — по глазам вижу, что знаешь».

Печатные журналы разделяют судьбу книг в эпоху постграмотности, когда чтение (особенно литературное) в представлении многих становится излишним. «Reading is sexy», но в постели никто не спросит, считаешь ли ты сталкером главного героя рассказа «Гранатовый браслет». Интерес к литературному чтению стимулируют книжные клубы, но, по-моему, в случае с медиа этот формат был бы слишком герметичным. Работают журнальные залы, как Lebigmag с зарубежной периодикой в московском «Рихтере» или проект «Пространство печати» с коллекцией зинов музея «Гараж», но они, кажется, существуют больше для повышения насмотренности, а не чтения и разговоров.

На фоне молчания о современных публикациях особенно заметен ажиотаж вокруг печати прошлого: коллекционеры скупают архивные тиражи и редкие номера на «Авито», обмениваются сканами в пабликах вроде «поколения мертвой прессы». Современная печатная культура с ностальгией обращается к эпохе, когда журналы были великими, но их величие заключалось ровно в том, насколько влиятельным рупором и проводником издания становились для стихийных дискуссий и культурного процесса.

О влиянии и видимости в современных реалиях приходится судить с оговорками: живем в эпоху рейджбейтов, псиопов, нейрослопа и UGC, в интернете если не мертвом, то как никогда корпоративном. За каждым вторым видео о «новых секретных местах» (в секретности которых усомнился бы сам Полишинель) маячит рука бренда, и на цитируемость коммерческих изданий тоже влияют нативки — сравнивать сегмент «узких» с ними было бы и правда бесполезно.

Несмотря на ностальгические образцы и аналоговую форму, нынешние журналы отлично вписываются в логику сетевой культуры перформативности, когда любая публикация служит жестом самореализации и доказательством существования. Здесь круг замыкается, и я возвращаюсь к мысли Бельцова о журнале как о подтверждении присутствия автора. Бумажный номер доказывает, что кто-то был: были те, кто его делал, и те, о ком они писали.

Современная периодика стала квинтессенцией маклюэновского принципа «The medium is the message», и главным высказыванием можно считать сам факт физического выпуска, который кажется надежнее зыбкой цифры. Впрочем, веру в неуязвимость бумаги я считаю самонадеянной: книжный рынок доказывает, что рукописи еще как горят, а торговцы платят за их утилизацию по 100 миллионов. Раз уж журнальным листам тоже в теории грозит проверка на огнеупорность, стоит хотя бы вселить в них дух заразительного разговора.

В чем не откажешь людям, которые запускают свои журналы сейчас, так это в смелости. В изданиях помимо собственного «я» утверждают саму мечту о формате, пусть даже она сводится к желанию прожить жизнь редактора глянца образца нулевых или вненаходимого позднесоветского гения. Возможно, мечта и есть еще одно большое самоценное высказывание, под обаянием которого мы сплотились вокруг бумажных и пробуем победить если не весь слопнувшийся мир, то хоть маячащую перед собственной грамотностью приставку пост-.