«Времена любви». Реж. Никита Миклушов. 2026 

«Возможность действия может сегодня прекрасно воображаться, обсуждаться в кулуарах, эстетизироваться — но она, как правило, заранее переживается в качестве невозможной» — говорит некогда кинокритик, а ныне некромант всего трансгрессивного Гордей Петрик. Это цитата из его эссе «Город без биографий» — о себе в андерграунде и о трусости в тебе, читатель. Ведь ты же не умудрился состряпать себе интересную, противоречивую, интенсивную биографию в безвоздушном пространстве. 

Я познакомился с этим текстом за несколько часов до того, как должен был выходить на сцену киноцентра «Октябрь», чтобы обсуждать фильм «Времена любви» со съемочной группой. Картину снял режиссер-экспериментатор Никита Миклушов — и тут же, едва заступив на территорию зрительского кино, сразу и попал в самый большой кинозал страны, и удостоился сравнения с Гитлером. Автору вменяется в вину не то отсутствие деликатности, не то вовсе хищническое чутье на трагедии: он умудрился косвенно вдохновиться историей убийства Татьяны Страховой. Контекст вокруг фильма выродился в банальный баттхерт, на зловоние которого со своим материалом мгновенно поспела модная журналистка из «Афиши Daily» Шура Богачева.

Над ней ещё в середине года поглумился в своей колонке признанный иноагентом Дмитрий Быков. Богачева, дескать, бенефициар поганой молодёжи, «танцующей рэп при фашизме», и пользуется своими скромными способностями публициста для обслуживания серой вариации gesamtkunstwerk’а. А «Афиша», стало быть, выродилась в Der Stürmer. А Шура, стало быть, не Гитлер, но что-то около, с поправкой на масштаб. 

Первичный инстинкт — размежевать свои представления о «нефорах», предмете заочной полемики Быкова и Богачевой, с их представлениями — я реализовал через публикацию на сайте «Искусство кино» фрагмента фильма «Мы не знакомимся». О юношах и девушках, которые — давайте воспользуемся облаком тегов — «растусовали» Китай-Город до символа «темных двадцатых». Картину увидел во время отбора на Beat Film Festival, потом познакомился с её автором Юлией Гуськовой, затем осознал — рядом есть отдельный микрокосм. Не Южинский кружок и не Милютинский сквот, рожденный не из сопротивления господствующим структурам или консьюмеризму. В феномене К-Г нет ничего оппортунистского, пусть он и оказался производной от произошедшего в 2022-м году. Но со своей логикой и системой ценностей, отсутствием порога вхождения и соседством — критическим для обоих — нигилизма и лиризма.

Потом фильм показали в «ГЭС-2». Для модерации пригласили Шуру Богачеву. Воспользовавшуюся возможностью для самопрезентации: с режиссером журналистка общалась с позиции собственного превосходства, героев как будто и не заметила. Между тем Богачеву принято считать полевым исследователем неформальной культуры, на фотографиях она из разу в раз очухивается в эпицентре афтепати после концертов Madk1d или 9Mice. Откуда тогда гонор?

Преодолеть этот разрыв — между свойской для «нефоров» Шурой и её неуместным эгоцентризмом в роли их почетного представителя — мне лично помогло событие, развивающееся параллельно показу «Времён любви». Новостные ленты заполонили фотографии Шуры и Ксении Собчак, в окружении толп юных завсегдатаев К-Г. Процессия то и дело стопорилась: парни и девчонки тянули краба Ксении, втягивающей — одним прикосновением — представителей этой живой и незарегламентированной культуры в ритуальный танец. В латексе, с чёрным каре и шипастым чокером наперевес, Собчак превращает бурление самостоятельной энергии в щекотку собственного эго. В сеанс эксплуатации свободы и смелости в качестве декораций для персональной прогрессивности. И Шура, выбившая себе место в первых рядах, там чувствует себя вольготно, уместно.

Я заметно нервничаю: после материала Богачевой о фильме Миклушова от Q&A ожидаешь разве только провокаций. Давление спадает, едва к микрофонным стойкам подтягиваются первые «альфы» и «зумеры». И вторые, и третьи. Бесчисленные благодарности в адрес актеров, Василины Юсковец и Алексея Лукина, за то, как эффектно и точно те передали спазмы созависимых отношений, заставляют задуматься: в чем подвох? В популярности, как оказалось, этих двоих в социальных сетях. В виральности их тик-токов и в умении взаимодействовать с аудиторией без посредников. Мы с Никитой потом списались и поняли — он как режиссёр, который до последнего не осознавал, насколько медийны его актеры, а я как критик, чья подготовка, очевидно, хромает, — сколь многого не знаем о реальности. 

Все выше представленное — чуть скомканная, но личная хроника. И попытка изжить в себе склонность к эксплуатации чужих творческих импульсов. Единственный пригодный здесь инструмент — мобилизация неравнодушия. Перечитывая в последние дни тексты Даниила Борисовича Дондурея (на письме часто — ДБ), я вдруг понял, что и за болью Гордея, и за инициативностью Шуры, и за ожесточенностью споров вокруг «Времен любви», и за продолжающимся конфликтом действий и бездействий скрывается один и тот же мотив: поиск внутренней взрывоопасности. В противопоставлении себя другому, в имитации бурной деятельности, в попытке противостоять «завербованности прошлым». 

Я замечаю это в себе. В том, как выстраиваю созависимые отношения с борьбой за единственно правильное, как мне кажется, восприятие того или иного художественного проявления, лишь бы показаться неудобным самому себе. В том, как своим текстом делаю любое кино громоздким, а оно, наоборот, делает громоздкой любую рецепцию, зато запускается процесс обоюдоострой ожесточенности: мы с медиумом друг друга раздражаем. В ощущении непригодности всяких, ранее эффективных стратегий взаимодействия персональных неврозов с реальностью. 

Помню, как Дондурей, правомерно обвинявший современность в эрозии социальных связей, боролся с энтропией с помощью знаменитых Круглых столов «Искусства кино». Помню, как другой ДБ — Даня Бельцов — мне сказал твёрдо: «Будущее за форматом бесед». Помню, как взялся писать книгу про феномен коллективного кино и спохватился на полпути: многовато тут меня. И грань между эксплуатацией и спокойным, вдумчивым, далеким от вердиктов исследованием pro et contra реальности можно обнаружить только ОБ кого-то. 

Тогда, может, поговорим?